Регистрация
Робототехника на Пресне - Москва
Вход в сообщество Учение Жизни
Сейчас на сайте: 3
Есть избыток строгости и избыток снисходительности: обоих надо одинаково избегать
Жан-Жак Руссо

В двух словах о себе.

Я люблю размышлять о смысловом энергетическом поле, едином для всех людей и Вселенной.

Коротко о себе.

Уже 30-ть с лишним лет занимаюсь исследованием способности человека познавать окружающий мир через адаптацию (пробы и ошибки) к нему и очень тесно связанными с ней самой его познавательными способностями (вниманием, мышлением, памятью и прочими). Из всего своего психолого-педагогического, а еще точнее сказать психофизического, опыта я открыл наличие в оболочке человека полевой мыслящей среды, то есть волнового органа мышления. Понял, что в этой среде реализует себя квантовое Кью-битное или смысловое и мгновенное мышление, которое по сути является ассоциативным и многомерным.

Строю новую науку на грани поэзии, способную в теории предсказывать что-либо новое, а на практике делать открытия и еще поступать разумно в отношениях со всей живой природой, находясь с ней в гармонии.

Да, в многолетней педагогической практике предлагаю людям с плохим вниманием и с недостаточно четким мышлением: “использовать оптико-торсионные «линзы» (или еще по-другому «конструкции мышления», как я их и называю), нарисованные прямо на бумаге или же взятые во внутреннем пространстве мысленного представления”. Практика показала, что эти «линзы» помогают людям свое внимание сделать не рассеянным, а мышление намного более четким.

 
Еще в качестве репетитора готовлю к ЕГЭ (к экзамену) по физике, более продвинутых учеников также смогу подготовить к олимпиаде по этому предмету, а более слабым оказываю помощь в устранении пробелов в их знаниях по школьной программе. По поводу занятий контактируйте через почту: http://vladimir_kazakev@mail.ru.
 
Дополнительно занимаюсь с детьми робототехникой. Занятия проводятся в бюджетном учреждении бесплатно.

Установите себе кнопку моего сайта

Показать код баннера

    Здесь я разместил весьма поучительные на мой взгляд и взятые из жизни рассказы: “Дружба с королевой по интернету”, “Повторяющийся сон”, “Больница”, “Рождение психомеханики”.

Владимир Казакевич

Дружба с королевой по интернету

   У каждого живого существа бывает необходимость поделиться с кем-нибудь спонтанно возникающими мыслями. И тем более с такими величественными особами, как моя знакомая королева, не доступными нам в обычной жизни по своему общественному статусу, удаленности от нас или из-за их чрезмерной занятости. А за продолжительное время кратких эпизодов нашего общения с королевой в моих мыслях выкристаллизовалось то общее, ради чего я думаю, нам и имело смысл общаться друг с другом, но только благодаря ее собственному неприхотливому пожеланию. Вот об этом обобщенном «нечто» я и хочу еще раз неспешно побеседовать с ней, как бы подводя некоторый итог всему нашему общению, и думаю, что она не будет против этого.

   Ты знаешь, королева, я в качестве отдыха от трудов своих праведных, проникающих в суть знания и познания мира, напоминающих мне, что в мире есть нечто глобально истинное и воспринимаемое нами через красоту. Трудов, которые я свершаю понемногу и неспешно для людей, что когда-нибудь еще будут жить на этой Земле в будущем. И готовя, возможно (хотя бы в мизерной степени), тем самым их лучшее, чем сегодняшнее, существование в этом мире. И отстраняясь от дел лживых наподобие кривды, которыми наполнена сегодняшняя жизнь начальников и их подчиненных, королей и тех народов, которыми они правят. Я решил написать тебе ответ на твой стих, присланный мне по интернету и который звучит так: «Темнеет. В городе чужом друг против друга мы сидим. В холодном сумраке ночном страдаем оба и молчим.  И оба поняли давно, как речь бессильна и мертва. Чем сердце бедное полно, того не выразят слова.  Не виноват никто ни в чем. Кто гордость победить не мог, тот будет вечно одинок. Кто любит должен быть рабом.  Стремясь к блаженству и добру, влача томительные дни, мы все одни, всегда одни. Я жил один, один умру.  На стеклах бледного окна потух вечерний полусвет». Потому что для меня этот стих сейчас важнее всего на свете, как и ты сама.

   Я думаю, что для нас этот мир может отражаться в «волшебном» незамутненном зеркале того, что в нас есть сверх сознания (того, что вне нас, но с нами, и генетически, может быть не врожденно, но через полевую материю присуще нам). В той его темной беспредельной и чистой глубине, всю нашу жизнь влекущей нас к себе. Глубине подобной бархатному темно-синему небу с белой луной и россыпью звезд. Когда сирень и черемуха весной благоухают и наполняют вечерние сумерки сладостно пряным и удушающим терпким ароматом незабываемых запахов. Именно тогда благодаря этому иному, инобытию, где живет наша, возможно, бессмертная душа, мы понимаем и воспринимаем красоту окружающего мира, мира нашей обыденной повседневности.

   Но, к сожалению, у некоторых людей это зеркало души, их мыслящей сущности, всю жизнь остается не сформированным, кривым и мутным. Они так и умирают с этим своим несовершенством. Иногда, проходя по улице мимо домов, где живут подобного рода люди, случайно слышишь из открытых окон их квартир то, что они называют «семейными разборками»: «Ты сволочь, зарплату принес, ты, скотина, опять пьяный пришел». Нет, королева, это люди-мумии. Они духовно умерли. Они ходят и смотрят нам в глаза, как живые трупы, а мы их глаз не видим там пустота, пустые глазницы. Напоминает картину Брейгеля «Слепцы». Это не страшно, королева. Не понятно, зачем они ходят туда-сюда, когда их шаги так гулко отражаются в прозрачной воде заржавленной бочки, где плавает, случайно попавший туда, желтый лист.

   Но что же твой стих. Он подарил мне ощущение, точнее это изумляющее (выводящее из ума как радость) чувство в сердце. И, в то же время, такое грустное и светлое,  как оконное стекло с каплями дождя и с размытыми за ними деревьями, дорожками и людьми, идущими куда-то по своим делам. Подобно теням, уплывающим в неразличимую глубину пространства там за окном, в шумящий в листьях деревьев и вдоль дороги с лужами, и стучащий в подоконник дождь.

   Хотя, ты знаешь, королева, у нас сейчас в Москве за окном морозная и солнечная погода, и я сижу на своем рабочем месте один, и задумался над твоим стихом, который ты мне прислала по интернету. Это глобально воспринимаемое сверхчувственное чувство, подобное неизбывной пропаже, которое пробудил во мне твой стих, напоминает мне то, что я, как будто на самом деле, живу в чужом городе, и на чужой планете. И мне кажется, что вопреки «здравому смыслу» и всему этому чуждому, нечто тонкое сверхчувственное, как океан, во мне всегда неизбывно присутствовало и напоминало о себе. Как сейчас оно напомнило «о Себе» через Тебя, через твой стих. И мне кажется, что я всегда смутно догадывался, что там в этих, выдуманных мной сейчас для описания моего сверх чувства, сползающих в пасмурные дни по окну, каплях дождя, в их глубине, живет как будто какой-то другой мир.

   Но сегодняшний вечер наполнен светом закатного Солнца, в небе, немного порозовевшем, на горизонте окрестного парка все залито его золотыми лучами. И я вижу за окном мир загадочных деревьев, сплетающих свои ветви на ветру и затевающих свой, недоступный нашему обычному пониманию, танец из света и теней, в набегающих друг на друга снежных сугробах. Эти тени напоминают мне сплетающиеся нити космической паутины, той первой материи из иных призрачных миров, где живет наша душа, утопающая в скользящих по снегу лучах закатного солнца. Эти кусты, с налипшим на их ветви подтаявшим снегом, подобны волнистому белоснежному кружеву неземных миров, где сохранено все смысловое содержание нашего обычного мира и других возможно еще не родившихся миров. Они подобны инобытию нашего бытия, нависшему над краями дороги, в таинственных сумерках наступающего вечера. И, падая от внезапного порыва ветра, они рассыпаются на множество новых неповторяющихся по форме сущностей.

   А здесь в городе в смерзающихся и сгущающихся красках все, что мы видим и слышим как приходящую из окружающего пространства игру света и тени, которые переговариваются друг с другом и между собой в золотом великолепии снега за окном, здесь все кажется нам не нашим не правдоподобным. В сравнении с тем «истинно золотым», напоминающим Злату, построенным в соответствии с гармонией, миром инобытия, до которого в изумлении и с таким трудом дотягивается наша душа.

   Это все размышления, которые пробудил во мне твой стих, моя королева, присланный тобой по электронной почте. Так вот, на что же похож наш мир и чем напоминает нам тот исток, из которого он был рожден, и к которому тянется посредством поэзии наша душа? В лучшем случае весь наш мир похож на заснеженную дорогу, уходящую в темную глубину зимнего парка (как во что-то непознанное), и на этот неповторимый вечер со звездами в небе. Когда я иду вдоль, ритмически чередующей свои прутья, чугунной ограды с разноцветными лампочками, огнями своими говорящими нам о предстоящем новогоднем празднике. Синими, красными и зелеными, мерцающими в темноте. И музыкой, наполняющей окружающее пространство, которую я слышу и вдыхаю в себя вместе с морозным воздухом, когда уже после работы иду по парковой зоне на Воробьевых горах к метро и еду домой.

   Как говорят поэты: «в сумраке  между солнечным днем и звездной ночью нам открывается вход в иные миры, в иные пространственные и временные измерения». Сердце в «многоговорящем молчании» предчувствует ту полноту, те невообразимые возможности, которые несут с собой, пока не открывшиеся нам до конца, новые измерения. Оно предчувствует ту новую чудесную «землю» инобытия,  из которой нас, может быть, кто-то «выпихнул», когда мы были еще элементарными частицами и полями. Или, быть может, это нечто такое, пока до конца неизвестное нам, выдавило нас сюда на эту землю, наполненную человеческими страданиями, несчастьем и нашим собственным несовершенством.  А мы должны вернуться назад, туда, в нашу изначальную обитель, но в новом обличье, уже не как частицы, и по возможности избегая  незаслуженных нами страданий.

   Если бы ты спросила меня, чем мне больше всего нравиться с тобой заниматься по интернету. Я бы ответил так: наверное, это молчать и чувствовать тебя и тот другой, который также живет и в тебе, необычный в чем-то, сказочный мир, из которого совершенно случайно «выпал» наш мир, как будто его кто-то ненароком уронил из “нечто по имени ничто”. Если, конечно, там вообще кто-то или что-то есть (что-то там есть в своей потенциальности). Оттуда выпала вся наша земная материя, и строительство наших городов задумывалось в мышлении архитекторов с помощью этого нечто, поскольку именно этим нечто человек предсказывает и мыслит эстетически глобально (то есть творчески). Это нечто «разлито» повсюду, мы буквально «купаемся в океане изначальной материи». Мне кажется, что если понимать и тонко чувствовать все это «нечто» в целом, тогда можно строить свою жизнь ради дороги, влекущей в тот, еле заметный в сумерках, но прекрасный и всем потенциально обладающий мир. Наверное, в этом и состоит смысл нашей жизни. В дороге, ведущей туда, на «верх».

   Сердце действительно бедное (как ты пишешь в, присланном мне, стихотворении), если оно еще мучается и в своей безутешной слепоте и не видит, куда ему устремлять себя. А идти надо в мир инобытия (в изнанку этого мира, с которой все и началось), в ту необыкновенную обитель, которая защитит и наполнит жизнь любого человека, находящегося в безвыходном положении, непрекращающимся творчеством и необыкновенным экстрасенсорным восприятием вещей. И всем тем, что можно тонко воспринимать полями-мыслями (полями инерции), которые поляризует в физическом вакууме своими излучениями каждая клеточка нашего организма. А точнее наши хромосомы (генотип), находящиеся в каждой из этих клеточек. Полями-мыслями, контролируемыми нашим воображением, ответственными за красоту и формообразование всех вещей в этом мире.

   Это мое открытие и подарок Тебе королева и всему человечеству. Это вера, доходящая до границ истинного не ложного знания. Я никогда не видел свои эритроциты в крови, но я верю врачам, которые говорят, что они у меня есть. Гравитоны никто не открыл, но все физики уверены в том, что они существуют в природе. И вот, что я утверждаю в связи с такого рода глобально-стратегическим (не тактическим, не локально-оперативным) для человечества знанием. Через некоторое время мы все научимся «видеть» вещи через непроницаемые для глаз и ушей стенки, посылать мгновенно друг другу мысленную информацию на любое расстояние без всякого теперешнего интернета, используя «интернет» физического вакуума. Поверх физики будет построена, как давняя мечта философов, метафизика, которая будет давать человечеству стратегические предсказания в том, как разрабатывать и использовать те или иные ресурсы живой природы, прежде чем вкладывать в них денежные средства. Я как раз и занимаюсь сейчас разработкой некоторых элементов такого глобального знания вместе с другими моими знакомыми по этой, совместно осуществляемой, творческой деятельности.

   Незаметно в труде людей, устремленных в будущее, приходят в мир новые знания и великие свершения. Вот стих, незнакомой мне поэтессы, Ольги Кондратьевой, который я давным-давно прочел в одном из журналов: «Как велика печаль моя безмерно, сколь время нашей жизни быстротечно. И все в ней даже память наша смертна, в пространстве бесконечном жизнь конечна. Где чувство, мысль, где то святое дело, чтоб боль унять и с этим примириться. Как нам постигнуть разума пределы, который озаряет наши лица. В безмерности миров, что ежечасно рождаются и гибнут в нашем взоре – полет снежинки наша жизнь не боле. Но как сложна, горька и как прекрасна».

  Свобода воли. Это и есть то, что мы люди должны направлять не на вражду друг против друга, не на отравление жизни друг другу, а на совместное движение туда в эти загадочные «сумерки» физического вакуума, в то, что на сегодня познано лишь частично. За туманные, «заплаканные»  окна наших городов, если говорить языком поэзии, где мы будем любить друг друга и будем счастливы вместе. Потому что генетика разных людей в мире имеет единый корень, который для всех нас является общим истоком нашей и вообще всей жизни. Вот какие мысли во мне породил твой стих.

   Еще раз перечел текст, предварительно написанного рассказа. Показалось, что все написанное похоже на христианскую религию, эскизно выраженную в художественно-литературной форме символического сюрреализма (за пределами привычной для наших ощущений реальности есть другая «нереальная» реальность). Все написанное мной напоминает форму сверх реализма, которую, в этом, как мне кажется, до конца еще неизведанном направлении искусства, я полюбил всем сердцем.

   Помнишь этот стих, который я тебе, королева, когда-то написал: «Я укрою тебя как луну солнечным светом, и будем мы спать с тобой до рассвета. Как тебя я боюсь потерять в этой жизни, также очень боюсь остаться с тобой навсегда. И быть может ты в жизни моей не лишняя. Может, злюсь я на жизнь неспроста, но я укрою тебя солнечным светом как луну среди звезд далеких. Спи королева, спой мне песню про то, что я не съел тебя как сладкую виноградину, пробитую насквозь солнечным светом». Это было вечером, когда я уже ложился спать. Но стих я написал минуты за две-три, переслал его тебе и сказал: «Пока, милая королева». Твой Волк.

   Возможно, так бы звучал этот стих на английском языке: «I shall wrap up you as the moon with sunlight, and we shall sleep with you till a dawn. As I am afraid to lose you in this life, also very much I am afraid to remain with you forever. And perhaps you in my life not superfluous. Can, I am angry with a life don’t simple, but I shall cover you sunlight as the moon among stars far. Sleep queen; sing to me a song about that I have not eaten you as sweet one vine, punched through sunlight».

   Вот какие мысли о некой, пока еще плохо изученной единой среде (подразумевая под ней, прежде всего, физический вакуум, в котором потенциально содержаться все виды известной нам на сегодня материи), я воплотил в своем рассказе о дружбе Волка с Королевой по интернету. Можно было, конечно, обыграть ситуацию, когда обычный человек общается с королевой, которая в реальности вообще никогда не будет ему доступна. Но зачем же что-то выдумывать, когда сам интернет это мир потусторонней виртуальной реальности, который, наподобие выдуманной сказки, создает, так необходимую для человека, для его душевного состояния, возможность реализации возвышенно трагической неразделенной любви или утонченного комедийного сюжета.

   Вот и ты сама, королева, пишешь: «Много шума, он исходит не только от находящихся рядом людей, а от машин, которые на обратной стороне реки (а в интернете бесшумно – Волк). Но сейчас ночь, и звуки кажутся мне более обостренными и ярко выраженными. Я лежу в палатке одна. Мне так хорошо и спокойно, что я чувствую себя частицей всего окружающего меня пространства и в тоже время как никогда отделенную от всего другого, ведь я сейчас в мире, но наедине с собой. И я бегу от всех, чтобы вновь и вновь испытать это незабываемое и до боли нужное мне чувство». А я тебе предлагаю заняться мгновенной передачей мыслей на расстояние, используя среду вездесущего вакуума, а контроль осуществлять по интернету. Это же так интересно и, я думаю, увлекательно.

  Ведь нам необходимо такое общение по Интернету, чтобы с помощью красоты подзаряжать свои израсходованные в житейской действительности утонченные чувства (наше сверхчувственное). А глобально и эстетически люди знают друг друга, потому, что их души обитают в одном, едином для всех них, океане физического вакуума, где после смерти тела они и остаются, наполненные воспоминаниями о прошедшей жизни. Если ты уйдешь, и не будет к тебе ни прямой, ни косой дороги. Это не страшно. Пусть не расскажет мне про тебя ни, правда, ни кривда. Это не нужно. Ведь красота твоя отразиться в зеркале души моей навечно. Играют гимн России. А в моем сердце звучит гимн королеве. Королева в сердце, а Россия больше сердца, но меньше королевы.

   Мало кто в мире живет утонченными чувствами в абсолютном коллективном бессознательном нашего бытия, в основном людьми движет потребность обладать чем-либо. Жить в сверхчувственном пространстве это роскошь, которую себе могут позволить немногие, понимающие красоту люди. Получается, что на самом деле есть сверхчувственное (тонкое восприятие вещей «мыслящим я»)  и есть чувственное (данное нам в ощущениях, принятие вещей, например, глазами). Чувственное или ощущаемое должно быть осмыслено в самосознании человека его сверхчувственным «мыслящим я». Я против бессмысленного взгляда на вещи я за осмысленное созерцание вещей. Я за мир, а не за войну. Я могу созерцать вещи тонко и осмысленно, и вместе с этим их чувствовать (ощущать). Восприятие вещей через ощущения напрямую строится в форме конфликта и бессмысленно. Здесь властвует убивающий всю красоту принцип «кто кого»: вещь тебя или ты ее.

   Я буду ждать, если королева уйдет и ее не будет дома. Если скажут, что королева уплыла на яхте смотреть китов и дельфинов. Я буду стоять, и ждать ее. Если мне скажут звери, если мне скажут снова и снова бушующий ветер, облака и капли прозрачного дождя, что королева ушла и больше не придет. Если мир лишиться своих нравственных основ я буду стоять, и ждать ее. Если скажут: «Королева умерла, в мире нет королев». Я буду ждать ее.

   Мне говорят, что Пифагор помог раскрыть людям смысл геометрии и числа. А я говорю, что он не раскрыл даже смысл Бога. Я просто вкладываю одну матрешку в другую (подобно голограмме или фракталу), это все, на что я способен. Вот Лена, которая говорила мне, что люди встречаются ради секса. Вот Валерия, которая разбила мне сердце. Вот Светлана, которая подарила мне колокольчик со звонким «смехом». Вот Алена, которая гуляла со мной в снегопад, когда снег падал непроницаемой стеной. А вот королева, которая не дает даже глупых советов.

   Спирали и круги рождают солнце, когда мы жмурим свои глаза. Как спицы измерений отражаются они в воде. А я иду по проторенной дорожке к роднику. И вспоминаю о моей королеве: «Я встречу тебя как падающий лист клена, как желтый-желтый лист, так что режет своим цветом глаза. Я встречу тебя как первую снежинку упавшую поздней осенью с неба, снежинку, что белее любой ткани сделанной изо льна. И никакая гроза, надвигающаяся серыми стальными облаками никакая снежинка, ни льдинка, упав мне на ладонь, не скажут мне, что они красивее моей королевы. Они говорят  мне об одном измерении, в котором живет моя королева, а я говорю всем вещам в природе как много в королеве измерений, в которые иногда я осторожно стучусь».

   Вот прошло лето и скоро снова придет зима. Я хожу по осеннему лесу. Беру воду из родника. Смотрю, как струи воды заворачиваются в спирали. Смотрю на шишки сосновые, в которых чешуйки располагаются в форме кругов и спиралей. Смотрю «из космоса» на фотографии облаков, которые разбегаются кругами и спиралями в атмосфере Земли. Смотрю на воду, где утки плавают и опавшая листва, красная, желтая иногда с остатками прозелени, лежит на зеркальной темной глади холодной воды в виде замысловатых узоров. Она лежит там, где солнце отражается в кругах и спиралях, случайно возникших на воде от внезапного дуновения ветра. Везде в живой природе нахожу предустановленную гармонию мира. Хочу выразить ее через геометрию и числа и говорю об этом вслух в окружающее пространство. Но ответ оттуда приходит с таким трудом. Скоро Волк превратиться в Голограмму Мира.

30 июля 2013 год

Владимир Казакевич

Повторяющийся сон

   Сон разговаривает с нами видеосюжетами. Один из таких видеосюжетов, состоящий из отдельных кадров, въевшихся в память, был для меня замкнут в, непрестанно воспроизводящий себя многие годы, круг. Но вот в пятьдесят календарных лет мне все-таки удалось его разорвать. И превратить из серого и однообразного по форме, как наши московские прямоугольные девяти этажные дома в «спальных районах» на периферии города... В цветной и меняющийся калейдоскоп, ожидающей меня, как я полагаю,в будущем, писательской деятельности, которую я бы «обозвал» символическим сюрреализмом.

   Последние лет пять-шесть через неравные промежутки времени мне постоянно снился в своей событийной последовательности, по сюжету, один и тот же сон. Такие повторяющиеся сны в психологии бессознательной части нашей личности называют архетипическими, по крайней мере, в психологии, разработанной Карлом Густавом Юнгом. Незамысловатый сюжет этого сновидения состоял вот в чем...

   Окраина небольшого городка. Асфальтированная дорога, проходящая в едва заметной тени деревьев и кустарников, пучков травы с одуванчиками, изредка пробивающимися по окраинам дороги, которая тянется тусклой серебряной лентой между домами, выстроенными из серого кирпича. Влажный, почти что пасмурный день. В воздухе висит мелкая взвесь серых капель, но не дождя, а скорее прозрачного тумана, сквозь который изредка проглядывают лучи солнца. Еле заметный по движению одуванчиков ветерок, едва слышно шелестящий в листве. При всем, при этом, меня переполняет и даже преследует неизбывное чувство тревоги. Я не знаю, как мне с окраины этого городка добраться до его главного вокзала и центральной площади. И я чувствую, что этот вокзал единственный в этом городке, но он такой же призрачный, как и сам город, как его пасмурная погода. И мне кажется, что я нахожусь в безвыходном положении.

   Мне думается, что планировка городка напоминает окрестности нашего московского Речного вокзала или даже окрестности Волгограда, в котором я был как учитель вместе со школьниками во время экскурсионной поездки. Какое именно это было место, сон об этом умалчивает. В одном сне мне чудилось одно место, в другом сходном и повторяющемся по смыслу – место другое. Но гораздо важнее не это, а то, что меня при всем при этом не оставляет тревожное чувство, смысл которого состоит в том, что я никогда не покину этот город и никак не смогу уехать из него. У кого бы я ни спрашивал, все проходят мимо и ничем не могут мне помочь. И я не успеваю снова догнать этих людей и переспросить еще раз о своей дороге, которой мне надо следовать к вокзалу.

   В реальности, будучи на яву, а не во сне я бы сказал, что этот вокзал может представлять собой точку неопределенности в бессознательной психике. Где должно произойти расщепление на да и нет, жизнь или смерть, быть или не быть. Это точка бифуркации или раздвоения, зарождающаяся в глубинных слоях эмоционально окрашенной психики пока что без-дар-ного человека. И этому человеку природа вновь и вновь приходящего сновидения настойчиво нашептывает разнообразным, но повторяющимся калейдоскопом своих событий тот путь, которым он должен неотступно следовать.  И шепот этот идет, возможно, от самого создателя и преподносит человеку безвозмездный дар в виде бесплатной подсказки. И этот дар видимо не стоит зарывать в землю. Ведь сами сновидения, сама структура призрачного городка напоминают таинственные чертежи такого внутреннего мира, который является, возможно, символическим отображением мира самого бога. Одним из его возможных миров.

   И там, где-то за пределами городка, за пределами его вокзальной суеты меня ждет что-то новое, весьма необычное, куда по прямой повезет меня поезд и куда в нашем парке «Северное Тушино» этой зимой не отвезла меня занесенная снежными сугробами карусель. Что заставляет меня волноваться и переживать это волнение. Там ждет меня удвоение моей жизни и моего сознания, образование еще какого-то неведомого наслоения в нем с узлами новых впечатлений и переживаний. В Агни-йоге это называют расширением сознания. Это образование новых потенциальных возможностей, которые должны актуализироваться, когда я проснусь, и все мне в реально окружающем мире будет казаться совершенно новым и необычно удивительным.

   И вот наконец-то кто-то из встретившихся людей подсказывает мне направление между домами по нужной дороге, по которой мне надо двигаться. Или дожидаться автобуса и сесть в него. Автобус ходит очень редко, а по множеству петляющих дорог в городке пешком добраться до вокзала кажется тем более невероятным и, конечно же, впоследствии никогда неповторяющимся событием. Я спрашиваю во сне какого-то мальчика, очень знакомого мне, с бледным лицом и влажными темными широко открытыми глазами, завороженно смотрящими мне в глаза... И мне чудиться голос, но голос другого мальчишки из фильма нашего российского производства «Город Zero»: «Дяденька, а вы отсюда никогда не уедете».

   Сон может разговаривать с нами голосом одного человека, в то время как перед нами стоит и смотрит на нас открытым взором человек совершенно другой. Но за этими двумя мальчишками, за их личностями, скрывается одна бессознательно воспринимаемая нами во сне живая личность бога. Именно она, завораживая нас и видя в нас самое себя, разговаривает с нами голосами и взглядами людей, с которыми мы когда-то встречались в реальной жизни или в кино. Она разговаривает из них с нами и тем самым сама с собой.

   И вот когда надежды совсем не остается, на импровизированную остановку, возникшую в сновидении как бы ниоткуда, подъезжает автобус. Открываются двери и женщина водитель, напоминающая персону из голливудского фильма «Forrest Gump», где главную роль играет актер Том Хэнкс, сиплым прокуренным голосом предлагает мне сесть в салон автобуса и заплатить почему-то 30 копеек, цена как в советское время, не 30 рублей как сейчас.

   Может быть мне надо было еще из того советского времени заниматься писательской работой, придумывая рассказы, в которых обыгрываются симметрии и асимметрии реального мира с символическим миром сновидений, с миром потустороннего зазеркалья, а не идти работать в школу. Оказывается, как подсказывал мне сон, мое счастье «стоит» всего 30 копеек. А я запоздал его «купить» и иду с черным зонтом неизвестно куда, когда по округе уже льет не осенний дождь и сыплется не разноцветная листва, а непроницаемой стеной в сумерках валит мокрый белый снег. И линия, соединяющая мое прошлое и настоящее, автобусную остановку и вокзальную площадь в этом необычном почти призрачном городке, сновидение и реальность, проложена уже давным-давно, просто мне не надо было с нее сходить.

   Реальность сильнее, мир бога слабее, но неизбывнее, незабвеннее. И быть может быть писателем – это мое, пусть даже любительское, но в чем-то предназначение. Это новый слой моей жизни, не стиль, а смысл, который в виде виртуального облака созрел во мне, и именно он, бездарной жизнью задавленный во мне, сейчас ждет своей реализации в непрекращающийся ливень и неистовый ветер, в порывах которого деревья гнуться до самой земли. Этот смысл похож на сильный дождь со снегом, который бьет по стеклам моего окна, на ветер, который протяжно и мощно гудит в крышах домов. Так слабое едва заметное сновидение хочет стать сильным реальным действом.

   Вот, что я видел в своем зазеркалье, вот что подсказывал мне мой сон. Когда наша личность и ее внутренний мир не могут себя реализовать, тогда сновидение выстраивает такой сюжет, который в виде подсказки говорит нам, что надо делать в реальной повседневности, чтобы надлежащим образом реализовать себя в жизни.

   Эта школа и работа с детьми просто подавляли мое существо и мое творчество. Но в тоже время они же создавали, как в закупоренном сосуде, то брожение, под давлением которого крепнет вино художественного текста, порождаемого символической интуицией, благодаря которому я теперь еду, лежа на диване, как в воображаемом поезде, в своей московской квартирке, в совершенно другой мир. В мир свободного художественного творчества. И мечтаю получить за это творчество нобелевскую премию величиной в 30 копеек, чтобы отдать долг то ли богу, то ли сновидению за проезд в автобусе до центральной вокзальной площади в городке Zero. Откуда и началось мое реальное писательское путешествие.

8 апреля 2012 год

Владимир Казакевич

Больница

   В больницу меня в середине дня привезла скорая медицинская помощь. Первое, с чем я встретился в больнице, это было то, что из меня начали брать «бесконечные» (к счастью они оказались конечными) анализы крови. В приемном отделении это анализы крови из пальца и из вены: определили количество гемоглобина в эритроцитах (анализ показал 39 единиц, а норма около 150 единиц). По анализам выяснили, что у меня нет синдрома приобретенного иммунодефицита. Сифилиса и гепатита также не обнаружили, чего собственно говоря, и следовало ожидать. Потом, узнав сколь мал по количеству мой гемоглобин в крови, посадили на коляску и сказали, что при таком гемоглобине я не должен ходить на своих ногах, и покатили на ней по прочим медицинским местам, где меня разными способами диагностировали. Снимали с сердца его ритмические биения в виде электрокардиограммы, делали рентген грудной клетки. Потом меня с разных сторон осматривал хирург, молодой парень, лазая по всему телу и внутри его  пальцами своих рук, одетых в резиновые перчатки на предмет поиска у меня возможных кровотечений.

   В приемном отделении приходиться долго ждать своего распределения в, соответствующее заболеванию человека, отделение больницы (порой несколько часов, а то и дней, как это было с некоторыми людьми, прибывшими в приемное отделение до меня).

   В гастроэнтерологическом отделении, куда меня, в конце концов, уже под вечер определили и привезли, снова взяли анализ крови из вены, теперь уже для того, чтобы установить мою группу крови, хотя я и так знал, что у меня вторая группа и положительный резус фактор. Да, и вообще, у крови гораздо больше факторов, определяющих ее особенности, на сегодня найдено, по-моему, около девяти. А ведь гораздо проще брать не несколько анализов крови к ряду и зазря «напрягать» медицинских работников, да и самого пациента, когда из одного анализа крови из вены можно судить и о СПИДе, сифилисе, гепатите и группе крови и о гемоглобине и других компонентах крови и соответственно о заболеваниях человека.

   Первое что я услышал, сквозь сон и полуобморочное состояние моего сознания, с утра последующего дня из процедурного кабинета, находясь в гастроэнтерологическом отделении больницы, это были слова одной из медсестер «шутниц», относящиеся к одному из постоянных пациентов этого больничного отделения: «Ершов, заплывай на укол».

   Сначала дня через два после моего прибытия в больницу в меня закачали пакет крови. Порция свежей крови, которую перелили в меня из стерильного пакета, предварительно хранящегося в холодильнике, а потом подогретого до температуры человеческого тела, через вену на левой руке, оказалась для меня очень полезной и необходимой для восстановления моей жизни. Я благодарен людям-донорам, которые сдают в медицинских учреждениях свою кровь и тем самым спасают жизнь многим, таким же, как и они, людям (как сказала мой друг по работе в школе Галина, она химик по образованию: все мы состоим из одних атомов). Я молюсь за этих людей. Хотя сам сдавал бесплатно кровь всего только один раз в жизни, обучаясь на первом курсе педагогического университета.

   В последующие дни примерно в течение двух недель, через каждые сутки, мне вместе с соляным раствором вливали в вену на левой руке неплохой и дорогостоящий препарат красно-коричневого цвета, сделанный на основе двухвалентного железа. Левую руку я специально сохранил не тронутой постоянными анализами крови, под которые отдавал медикам свою правую руку. Такая вот была у меня дифференциация. Всего влили около пяти небольших ампул этого препарата. Но каждую последующую порцию этого железистого вещества вливали в меня не через три дня, как это было бы правильно, а через день, вероятно из-за спешки. Поскольку пациента по формальным предписаниям надо выписать через двадцать один день после начала его лечения в стационаре. Из-за чего кожа на кистях рук начала отслаиваться. Как я полагаю, произошло это из-за избыточной концентрации этого вещества, откладывающегося в самых отдаленных от сердца участках конечностей. В пальцах на ногах это тоже было, но в меньшей степени, чем на руках. И на том огромное спасибо нашим медикам, в некоторых больницах ограничиваются уколами в заднее «мягкое место» (отчего это место потом очень сильно болит) и таких дорогостоящих препаратов не любят расходовать зазря или их просто приходиться пациентам покупать за свои деньги (потому что их якобы нет в больничной аптеке).

   Причина чрезмерно спешного вливания лекарства в том, что врач руководствовалась не законами гармонии на уровне тонкого восприятия ситуации, а грубым бюрократическим правилом, в чем она сама мне потом призналась. В такие неестественные рамки ставят вышестоящие начальники (руководство больницы, министерство здравоохранения) своих подчиненных. Получается, что в больнице не выработана общая стратегия лечения больных. Из-за этого не правильно планируются тактические мероприятия в лечении больных и страдают сами больные, хотя оперативно помощь оказывается точно (и именно эта точность и вредит больному). Оперативникам (врачу и медсестрам) надо дать возможность развернуться тактически, но формально-бюрократические предписания (неправильно выработанная стратегия) мешают им это делать, мешают осмысленно варьировать тактику лечения.

   Часть дорогостоящего вещества, введенного мне медиками, организм просто отторг (получается, зазря был потрачен). Любой избыток веществ, поступающих в организм, мы на уровне тонкого восприятия нашим самосознанием через то, что в нас есть сверх сознания, воспринимаем как насилие над собой. А мой организм это внешнее насилие, в виде спешно поступившего в него избытка лекарственного препарата, просто автоматом отторг и вывел из себя наружу через кожные покровы конечностей. В лечении всему должно быть свое время и место, должны правильно прилагаться к телу энергетические и импульсные воздействия. Избыток какого-либо вещества оказывается таким же вредным для нас, как и его недостаток, тем более, если первый надлежащим образом не усваивается нашим организмом.

   Не все процедуры даже при осмотре делаются безболезненно, поэтому лучше порой спросить у человека о его болезни, чем постоянно лазить в рану и постоянно ковырять ее, провоцируя тем самым возможность кровотечения. Как это делала женщина-хирург молодая и, вероятно, по всей видимости, совершенно бесчувственная. Так, что после обжигающей боли, которую она мне причинила, я просто рассмеялся так искренне и беззастенчиво, но все-таки потом, немного смутился в своих чувствах, которые она у меня вызвала. Она сказала, что никакой крови из меня не течет (хотя на самом деле текло, но по капельке в течение многолетнего срока). Тогда можно было бы просто спросить об этом человека, а не лазить в рану ради какой-то записи в истории болезни.

   Наше лечение оказывается противоречивым в своей двойственности, в этом смысле мы являемся «заложниками» системы здравоохранения. С одной стороны врачам надо отчитаться перед начальством за дорогостоящие средства, вливаемые нам, «больным» (в сознании не надо чувствовать себя больным), в вены, а больным с другой стороны надо получить полноценное лечение. Поэтому, в конце концов, оказывается, что «спасение утопающего становиться делом рук самого утопающего». Лучше вообще не болеть и стараться ценить и оберегать свое здоровье.

   А больница дает как бы толчок человеку в позитивном направлении, но не так чтобы при этом все было идеально правильно согласовано с «потусторонней реальностью», с миром, где наше здоровье закодировано в своей потенциальности, миром который вскрывается в вакууме излучениями ДНК-кода как ключом. По моему убеждению, наша жизнь и наше здоровье на тонком уровне коренятся в «потусторонней реальности» (в инобытии, вне сознания), которая лежит гораздо глубже и дальше врожденной генотипической реальности человека. Это то, что находиться за генотипом в его инобытии и вскрывается «слепком» генотипических световых излучений в физическом вакууме, повсюду окружающем нас. А тех, у кого рассогласований в организме с этим инобытием накапливается слишком много, тех через морг (пытался осмыслить слово морг, пока не могу, какое-то французское слово) отправляют на кладбище. Душа же их остается в среде физического вакуума возможно в поисках новых воплощений в каких-либо существ на нашей Земле, а может быть где-нибудь в другом месте Метагалактики. Такой, оставленной в инобытии душой в нашей больничной палате был Иван, который занимался по жизни шоу бизнесом, тело же его было отправлено в морг. Душа не совладала с телом, уж больно много в нем, в этом теле, накопилось изменений патологических.

   Ну, что «Ершов, заплывай на укол» слышался почти каждый вечер и каждое утро из процедурного кабинета голос одной забавной медсестры склонной к юмористическому видению нашей повседневности, она демонстрировала из себя такого рода «шутницу». Вероятно, этот Ершов чем-то ее «достал».

   Медики это люди от бога. Не зря у всех у них имеется соответствующая символика в виде креста. Символика входа в мир инобытия, в мир потусторонней реальности или символически обозначаемой, крест-накрест по отношению к нашему обычному миру расположенной, его изнаночной ирреальной части. Поэтому медики как ангелы, порой трагически сочувствуя нам, порой относясь к нам с юмором, связывают наше, подорванное в жизни, здоровье с тем изнаночным для нас миром инобытия, где живет наша душа, наше «мыслящее я». По мере своих возможностей они как бы заново примеряют наше, подорванное болезнью, тело с нашей, изначально в своей потенциальности, всемогущей душой. Иначе душа может отторгнуть, износившее себя в этой жизни, тело, поэтому они понимают, что в каких-то местах его надо подштопать.

   Человек встает с постели и писает прямо на пол. В нашей больничной палате был, и такой человек (это был, худощавый, но жилистый на вид, борец классического стиля, который работал когда-то в команде самим Николаем Балбошиным, так нам говорила его родная сестра, часто навещавшая его) у него полностью, вероятно из-за чрезмерного употребления алкоголя, был поражен мозг. Почему его положили в гастроэнтерологическое отделение непонятно. Вместо того чтобы писать в утку он постоянно «делал это» (не буду говорить грубо) на пол, а по большому он «ходил» прямо в кровать (порой казалось, что он это делал нарочно, чтобы другим было плохо также, как плохо было ему). За ним следила его сестра и нянечка. Одна подтирала его экскременты по родственной принадлежности, другая по обязанностям, которые на нее накладывала та скудная зарплата, которую ей выплачивали как незначительному работнику здравоохранения. Мы же (остальные пять мужиков) морщили носы, проветривали воздух в палате и выходили в коридор, сделать небольшой глоток чистого воздуха.

   Духота, в палате, где дышат шесть мужиков и чрезмерно сильно нагреты батареи обогрева помещения. Один из них, время от времени, выделяет свои, дурно пахнущие, экскременты. Другой при смерти, это Иван из шоу бизнеса. У которого в крови большое содержание билирубина и креатина (печень и почки поражены). Все это приводило к тому, что мы очень часто открывали окно и проветривали наше больничное помещение. Иван очень интересно умер. Сходил в туалет, лег в постель и, спустя две минуты, перестал дышать и умер. Вроде бы надо сказать, что пить водку надо меньше и больше творческой работой заниматься. Но вот один, который «перезанимался» спортом, другой шоу бизнесом. И оба употребляли, и для медиков это очевидно, водку в больших количествах и, возможно, намеренно, из-за бессмысленности и ненужности, как они сами думали, их жизни. Значит, вывод такой, водку надо пить меньше. А может быть дело в чем-то другом? А в чем же тогда другом? Человеку надо быть творцом в своей жизни. Жизнь должна ему приносить радость.

   Меня своей бессмысленно злобной атмосферой убивала школа, где дети готовы учителя «придушить» из-за обладания хорошей отметкой, вместо того, чтобы испытывать интерес к знаниям самим по себе и заботиться об их накоплении и усложнении своего мыслительного аппарата. Школьная система, и система нашего Российского образования в целом, сформировали в детях убеждение, своим насилием над их живой природой, в том, что знания нужны не сами по себе (и именно в таком виде ценны для здоровья человека). А лишь для того, чтобы получить отметку и аттестат об окончании школы. Хотя в жизни человеку это совершенно не нужно (говорят, что без этого формально не возьмут человека на нужную и необходимую для него работу). В школе здоровье тратится именно из-за этого.

   В больнице мне необходимо было  восстановить свой гемоглобин до величины в меру приемлемой для нормальной жизни. Из-за неинтересной по большому счету безрадостной работы, из-за неправильного образа жизни, постоянной спешки и бюрократической загруженности я подорвал свое здоровье. Постоянно «кружилась голова», в организме присутствовала общая слабость, но сознание и мышление работали нормально. Хотя были люди, по всей видимости, чем-то озлобленные в своей жизни, которые сомневались в нормальной работе моего мышления.

   Из-за нехватки мест в том или ином отделении больницы людей с разными заболеваниями кладут в одну палату того отделения, которому совершенно не соответствует их заболевание. Человека с бронхиальной астмой и другого человека, например, с аортокоронарным шунтированием в сердце, это был товарищ (бывший подполковник советской армии) из КПРФ, кладут всех вместе в одно гастроэнтерологическое отделение. Объясняют это нехваткой мест в необходимых им других отделениях больницы.

   Есть сначала, когда ты больной, совершенно не хочется. Поэтому я все свои продукты, которые мне принесла Галина, отдал выздоравливающим пациентам нашей палаты. По мере выздоровления приходит и аппетит и еда больничная, очень правильно сделанная для работы кишечника, оказывается скудной по своей калорийности. Поэтому продукты дополнительные в больнице человеку нужны. Но не сразу. Только по мере выздоровления человека надо увеличивать и меру питающих его продуктов.

   Потом, когда я начал выздоравливать и потихоньку приходить в себя, я начал лучше понимать окружающую меня обстановку и то, что со мной происходило, но до этого мне было очень плохо и я ни о чем не мог, да, и не хотел, размышлять.

   Как я выяснил при первых своих прогулках на свежем воздухе, как человек в меру любопытный, когда в мой организм уже влили через вену пакет крови и пять ампул железистого препарата, и я стал значительно лучше чувствовать себя и лучше воспринимать окружающее, и то, что со мной происходит. Как говориться «пришел в себя», и душа снова крепко сцепилась с телом. Так вот, как я выяснил во время своих недолгих прогулок, на территории больницы при входе есть небольшая часовенка. Там служат, не знаю кто именно, за определенную плату (300-400 рублей) молебны за здравие и литии за упокой. Ладно, забота о теле, но заботиться за деньги о душах, как мне кажется это совершенно безнравственно. Это обман людей по большому счету. Та сфера инобытия, через которую человек только и осознает свою абсолютную свободу, обманщиками ставится в зависимость от бизнеса и легкомысленного предпринимательства.

   Прогуливаясь по территории больницы, я кормил белок кусочками белого хлеба в сосновом бору, окружающем здания больницы.

   Огромное здание и несколько этажей в первом корпусе на территории больницы занимает институт переливания крови. У них выпросить пакет крови бывает довольно сложно (из-за бюрократических отчетов), например, для врачей из гастроэнтерологии. Типа: «пациент почти что умирает», а им надо «оправдываться» и тратить время на не нужные объяснения в том, почему они этот пакет крови у них просят. Процедура передачи необходимой для лечения больных крови не должна чрезмерно бюрократизироваться, поскольку это связано со своевременным оказанием человеку помощи.

   Ко мне в больницу приезжали Галина Беляева и Андрей Грязнов (это мои друзья по жизни) приносили еду и вещи, жизненно необходимые для меня. Галина помогла мне решить вопрос о вливании в меня одного пакета донорской крови, когда мне было совсем плохо, и сознание было замутнено на столько, что я на то время ничего не мог решать сам. Мы с ней (с Галиной) сначала сомневались, потому что мужу Галины однажды влили вместе с кровью гепатит. Но это было давно (в девяностых годах прошлого двадцатого века), а сейчас такое практически исключено, донорская кровь сейчас, как сказали нам специалисты, хорошо проверяется на наличие в ней самых разнообразных вирусов.

   В больнице медсестрам приходится работать очень много и порой в две смены по 24 часа каждая. Они (медсестры) напоминают «комариную стаю», непрестанно кружащую над твоим телом и вливающую в него разные вещества через шприцы и капельницу или выкачивающими из него (из нашего бренного тела) шприцами кровь для передачи ее на анализ в лабораторию. Про капельницу надо писать не рассказ, а целую эпопею. Я бы сказал так: «капельница – это символ современной медицины». В тебя как бы «ангелы с того света», непрестанно шуршащие крылышками своих белоснежных халатов, как посланники бога, вливают «капелька по капельки» новую жизнь. В результате все вены на руках и вся ягодичная часть тела оказываются исколотыми иголками от шприцов. И в этом смысле тех, кого хочется воспринимать как ангелов, спасающих твою жизнь, на деле оказываются болезненно кусающими тебя комарами. Лишний раз напоминая: «Не попадайся нам». Как говориться, подорвал свое здоровье неправильным образом жизни, теперь держи ответ.

   Отдельная вещь – это гастроскопия. Самая «приятная процедура», связанная с исследованием пищевода и желудка человека. Не буду описывать всю эту процедуру, сопровождающуюся локальной заморозкой гортани. В общем, ощущения остаются не приятные. Хотя все зависит от специалистов, проводящих эту процедуру. Мне делали ее со спешкой и поцарапали верхнее небо. Хотя однажды совсем молодые специалисты-девушки делали мне эту процедуру совершенно безболезненно, и оставили во мне только самые приятные воспоминания. За что я им подарил к чаю большущую порцию черного шоколада.

   Один раз наблюдал такую картину за окном, расположенным в конце длинного больничного коридора. Птичка-синичка «застыла», как будто умерла и заиндевела от мороза, на подоконнике, превратившись в собственный мгновенно застывший слепок, по всей видимости, испугавшись, увидев большую черную ворону на ветках сосны, покрытых пучками темно-зеленых иголок. Сосны, которая стояла напротив окна в снежных сугробах. Прижавшись к куску белого хлеба, который, по всей вероятности, кто-то из пациентов отделения положил на подоконник за оконное стекло. Она лежала, прижавшись к подоконнику, распластав левое крыло и свое оперенье по этому куску хлеба и не двигалась минут пятнадцать, если не больше. Она казалась мертвой, недвижимой как морозный воздух и синее небо за окном. И я подумал, что она – это слепок застывшей не живой формы из «потусторонней» реальности. Там по-другому течет время, подумал я, когда душа еще не воплотилась в тело. Она была напугана вороной, и вероятно, «думала», что она в другом, еще не воплощенном мире, в мире не реальном, а в мире за «зеркальном». В мире, где время навсегда остановилось, и ее душа отделилась от тела. И я подумал, как я устал от этого мира, от той боли и нестерпимой муки, которую он причиняет моей душе. И моя душа от этого стала такой же неживой, остекленевшей и бесчувственной как эта птичка. Как я хочу уйти из этого бессмысленного мира в мир инобытия, в неведомый мне мир зазеркалья. Но нет, наверное, лучше оставаться живым. Наверное, это же подумала и птичка, поскольку, когда я отошел и через некоторое время я вернулся к окну, ее там уже не было.

   Больницу саму по себе, если немного пофантазировать, можно представить как территорию потусторонней реальности. То есть ту нереальную реальность, где время течет совсем по иному, чем в повседневной суетливой действительности. Здесь у человека появляется возможность на некоторое время, пока не работаешь, приблизиться к миру инобытия и гармонии, где «живет» наша душа, записывая на «кинопленку» воспоминаний все события, которые с нами происходят в этой жизни и хорошо подумать о своем здоровье. Здоровье нам дается свыше и его основой является тот потусторонний мир изначального бытия, из которого мы выпали, лишившись его гармонического оберега. Из слабейшего, но неизбывного мира предустановленной гармонии, из изначального мира Бога, образовалось наполненное сильными воздействиями неразборчивое наше существование в этом мире и оно, возвращаясь к потерянному миру Бога, ищет у него своего информационно-смыслового оправдания.

   В суете жизни, в повседневном шуме улиц, мы здоровье теряем, в больничной тишине, где тебя кормят и поят, а ты ничего не делаешь, вновь обретаем. И врач по составу нашей крови по составу других выделений нашего тела оперативно определяет тактику этого движения и возврата нас к нашему здоровью. Он неуклонно направляет нас к своему собственному «здоровью» (самое таинственное и непонятное для меня понятие). Тех веществ, которых у нас в крови не хватает,нам добавляют, вводя шприцами и капельницами через иголки в наш организм, поэтому каждое утро возле процедурного кабинета, а этот кабинет был рядом с нашей палатой, слышится: «Ершов заплывай на укол».

   И кажется, что эти медицинские сестры приходят в белых халатах как ангелы из того ирреального мира здоровья, который ты в суете жизни в самом себе потерял. И, они, служители бога, пытаются тебе вернуть этот утерянный мир, судя обо всем по избытку или недостатку некоторых веществ в крови и плоти твоей. А те, кто умирает на этом пути, по всей видимости, уже не могут быть реабилитированы из-за недостатка медицинских средств, за распределением которых строго следит вышестоящее начальство. Они уходят в мир «вечного здоровья», в ирреальный мир зазеркалья как изношенные детали. На смену им приходят другие люди, приходят через свое рождение, здоровье и свою смерть.

   Врачи, выходя из палаты, постоянно закрывают за собой дверь, а нам душно и мы просим оставлять дверь открытой. У врачей своя модель поведения. Типа я свое дело сделал, а дальше сами лечитесь. Спасение утопающего – дело рук самого утопающего.

   И, что самое главное, каждый вечер из процедурного кабинета слышу: «Ершов, заплывай». У меня у самого весь «зад» и все вены исколоты иголками шприцов и капельниц. И все эти призывы вызывают во мне восторженный смех. Они хотят меня вернуть в действительный мир повседневной реальности, а я хочу в другой мир, в мир в котором мое здоровье и моя жизнь были «положены» изначально.

Весна 2013 год

Владимир Казакевич

Рождение психомеханики

   Теперь я поразмышляю немного о возвышающем и сохраняющем душу, и все же немного трагичном, событии, которое, на сегодня, уже давным-давно произошло в моей жизни. Поскольку именно оно привело меня к тому, что я начал формировать в себе совершенно другое жизненное мировоззрение, представляющее собой синтез веры и знания. И в итоге я стал совершенно по-другому смотреть на вещи в нашем сущем бытии.

   Я помню этот зимний день 1986 года, когда я позвонил Валерии и сказал ей, что мне надо с ней поговорить. Погода стояла сухая и холодная, небо было затянуто серого цвета пеленой, снег под ногами скрипел как стекло. Она сидела на скамеечке, на которую падали редкие снежинки, у подъезда своего дома, а я стоял рядом и говорил, что вижу только один выход в наших с ней отношениях, которые сложились весьма болезненно и противоречиво: «Я должен вас покинуть, Валерия, навсегда. Я не могу быть вашим любовником, потому что у вас есть другой человек, претендующий на вашу руку и сердце».

   Я смотрел на нее и видел, как она боролась со своими слезами, выступившими у нее на глазах, зная, что мне неприятно будет видеть ее плачущей. И поскольку тогда мое сердце не могло смириться с намечавшейся потерей любимого человека, я сказал ей: «Ты всегда будешь со мной в моем одиночестве». Но она покачала головой, отрицая все это или, вероятно, совершенно не желая принять как факт все то, о чем я ей говорил тогда, не знаю. В любом случае нужно было иметь немалое мужество, чтобы решиться на такое немое возражение. А потом она не стала сдерживаться и разрыдалась.

   Вероятно, после всего этого я просил Валерию, чтобы она вытерла глаза и успокоилась, когда держал ее в своих объятиях и целовал в мокрое от слез лицо. Я говорил тогда: «У вас есть другой человек, Валерия, который хочет быть вашим супругом по жизни, а если бы я остался с вами, то, несомненно, при нем был бы вашим любовником. Говорить иное – значит лгать».

   А после я много раз возвращался к ее подъезду и просил, чтобы она стала моей женой, и что пока я жив, я буду предан ей одной. Из-за своей духовной слабости и отсутствия веры в свои слова, из-за отсутствия нужных для жизни знаний, не тех что преподают нам в школах и вузах, я тогда чуть не совершил ошибку, которую можно было бы расценить как предательство по отношению к нашей с ней любви. Став ее мужем, я тем самым мог бы погубить нашу с ней любовь в бессмысленных житейских «разборках» по типу «кто над кем». Если я муж, то я над ней имею власть, если я любовник, то власть надо мной имеет она. Совершенно не понятная и противоречивая ситуация. Мне оставалось одно сохранить в своей душе любовь к Валерии, но остаться в жизни без нее, не обладать ей. Настоящая любовь основана не на силовом обладании объектом своего преклонения. В свою очередь объектом поклонения (поклонение и преклонение надо различать) для человека может быть вещь, имеющая для него религиозное значение. Мы преклоняемся перед красотой этого мира, а поклоняемся вещам, породившим эту красоту. Мне надо было перестроить ориентацию своего мировоззрения с преклонения перед красотой на поклонение тому изначальному, которое породило эту красоту. Перестроиться с ориентации, нацеленной на обладание красивой вещью, на ориентацию творческого с ней сотрудничества.

   Ничего не знаю о ее сегодняшней судьбе (2013 год), но тогда Валерия стала подобна льду и камню и, скорее всего, для того, чтобы избежать мучительных колебаний и непрестанной борьбы с сердечной склонностью. Она говорила мне, что никто не делал ей в жизни так больно, как я. Но надо было бы не упрекать меня и не злиться, а задуматься и самой перестроить свое мировоззрение, аналогично тому, как это сделал со временем я сам.

   Остатки уважения к себе удержали меня на краю бездны, в которую я мог бы скатиться, если бы пошел по пути силового обладания Валерией. В ее глазах я, несомненно, был бы тогда покрыт бесчестием. Но перед собственной совестью я остался чист. Наша совесть подобна волновым полям нашего генотипа, она связывает нас с нашей душой, в некоторой степени, являющейся душой всего мира и нашим «мыслящим я». Теперь я понимаю, что моя душа и мое «мыслящее я» «живут» в физическом вакууме и представляют собой единую сущность нашего инобытия.  Я не запачкал свое «высшее имя» злобой и завистью, которые могли бы во мне тогда пробудиться и все то, что было красивого в наших отношениях с Валерией уничтожить. Я не дошел в своих действиях до преступления (не убил и не опорочил красоту из-за желания обладать ей лично, потому что красота должна принадлежать всем людям и быть их достоянием) и смог устоять перед натиском порочных страстей. Имя Владимир для меня означает: «человека, владеющего всем миром в мышлении и лишь какой-то его частью, по необходимости, в привычном для меня, повседневном быту».

   Я никогда в последствии не испытывал более сильного чувства, чем то, которое у меня пробудилось к Валерии, но в тоже время я боялся привитых ей, как теперь я понимаю неправильным образованием и воспитанием, предрассудков. И понимал, что эти предрассудки все равно когда-нибудь убьют нашу любовь. Поэтому оставаться с ней не имело большого смысла, и я вынужден был отказаться от самого дорогого, что у меня было в жизни на то время.

   Тело и душа бунтовали против суровости человеческих законов. Неужели нельзя быть любовником женщины, если у нее при этом есть другой мужчина? Я долго не мог для себя найти ответа на этот вопрос. Но, в конце концов, после долгих мучительных колебаний я для себя твердо решил, что как бы ни были тяжелы человеческие законы, я их никогда не нарушу. Но при этом надо в них как следует разобраться и если возникнет необходимость, то пересмотреть их с позиций нового знания. Законы не должны быть предрассудками, которые ограничивают свободу человека, они должны быть живым знанием, дающим жизнь красоте, а не убивающим ее.

   Я не встречал в своей жизни существа более хрупкого и непобедимого, чем Валерия. Я помню, как я возвращался к ней с такой же решительностью, с какой и уходил от нее. Сейчас все это осталось в прошлом и в памяти. И память эта подобна чистому зеркалу, в глубину которого я порой заглядываю. И все в этой глубине представляется мне гораздо холоднее и темнее, чем в действительности. Этим художественным описанием (память подобна «чистому зеркалу», там «гораздо холоднее и темнее») я представляю для себя среду физического вакуума, где находиться «кинопленка» нашей души на которую записаны, особо запомнившиеся нам, события нашей жизни. Вот и сейчас, когда пишу эти строки, мне вспоминается бледное лицо, глаза полные слез, которые одни кажутся такими живыми в этом мертвом царстве теней. Физический вакуум действительно наполнен полями инерции и потенциальными в них состояниями любых видов материи, и все это действительно в нем напоминает «еще не рожденное, но уже в своей изначальной первозданности живое, царство теней».

   Валерия говорила, что любовь никогда не умирает. В том плане, что она отображается в «кинопленке» нашей души, это верно. И если, когда она это говорила, пусть даже неосмысленно, понимая под бессмертием любви это отображение на «кинопленке» нашего «мыслящего я», то она права. Но если она понимала под этим нашу обычную жизнь, наполненную бессмысленной злобой и завистью, то она не права. И теперь, когда свет тусклого облачного дня переходит в печальные сумерки, я понимаю, отчего же я так страдал. Это было от того, что мы, люди, способны испытывать сильные чувства, но разобраться в них можем лишь спустя долгое время. Тогда я не знал, что наша с Валерией любовь записана и сохранена во всепроникающей среде физического вакуума. Теперь для меня это знание, превратившееся в веру и вера ставшая знанием. Ни одна физико-эмпирическая теория, не способна этого объяснить, потому что это относиться к роду не локального, а глобально-эстетического знания синтетически связанного с верой человека в бессмертие любви и красоты. Хотя, на сегодня в физике есть одна глобальная теория – теория физического вакуума.

   Говорят, что время «лечит», но человеческое существо должно что-нибудь любить в этом мире и общаться с красотой. И за неимением предметов более достойных в реальной повседневности для этого чувства, оно порой находит радость в общении с неживыми, на первый взгляд, предметами, наделяя их свойствами, согласно которым те способны на человеческие чувства. А это уже путь к чему-то сверхчувственно-таинственному и религиозному. Например, атомы любого кристалла, на первый взгляд не живого, излучая свет (пусть, даже, в том диапазоне электромагнитных волн, которые не доступны для восприятия этого света глазом), все равно поляризуют живой вакуум и формируют вокруг себя первичные (информационные) поля инерции (в частности, торсионные поля). Сам кристалл, вращаясь в пространстве, может создавать вторичные (формообразующие) поля такого же рода. Живым можно считать все то, в чем присутствуют процессы самоорганизации, связанные с полями инерции в вакууме.

   Я помню, как блеклые листья смело ветром в кучи и сковало морозом, а в душе разум и рассудок начали придавать моим чувствам и мыслям форму поклонения более достойную, чем реальная Валерия (перед красотой которой я преклонялся, но не поклонялся), выискивая ее где-то в глубинах абсолютно бессознательного инобытия. Инобытия представленного мной в виде частично познаваемой «вещи в себе» (таковой ее считал Кант). Истинная мудрость рождалась во мне тогда и указывала на путь, которым я должен был следовать. Я понял, что за «вещью в себе» кроется совершенно новая материальная среда физического вакуума, о свойствах которой люди еще так мало знают. И с которой я должен установить свой неповторимый диалог в этой жизни.

   Я помню, как в одиночестве брел по лесу, как снег падал на кусты и деревья, а я непрестанно шептал: «Что же мне делать?». «Где чувство, мысль, где то святое дело, чтоб боль унять и с этим примириться, как нам постигнуть разума пределы, который озаряет наши лица. В безмерности миров, что ежечасно рождаются и гибнут в нашем взоре, полет снежинки наша жизнь - не боле. Но как сложна, горька и как прекрасна». Это отрывок из стихотворения, не знакомой мне лично, Ольги Кондратьевой.

   Невольно просыпаясь ночью, я слышал, как ветер воет за окном, как проноситься он бешеными порывами, а с неба, непрестанными потоками, льет зимний дождь. И мне вспоминалось тогда, как осенью, когда уже выпал первый снег, я провожал Валерию глубокой ночью к ее дому. Как мы задержались в подъезде ее дома на первом этаже, как пронзительно за окнами выл ветер, гулко растворяя свои звуки в тишине спящей округи, а я сказал ей, что она очень красивая. Валерия же немного помолчала, над чем-то задумавшись, а потом произнесла вслух: «У меня красивая шея». И расстегнула ворот рубашки. Ее глаза светились каким-то странным темным огнем, а волосы чуть касались плеч. На шее лежал живой отблеск огня, как будто, похожий на бледный блик лунного света. И я, не удержавшись от восторга, который вызвало в моей душе недолгое созерцание красоты, сказал: «Да, это правда». Я помню ее карие глаза и необъяснимо чарующую улыбку. Они навсегда остались в памяти моего сердца, в памяти моей души. В памяти, которая будет жить после смерти моего тела.

   Каждый из нас учиться видеть вещи в каком-то «особом свете» недоступном для других. Теперь я понимаю, что это тот свет, который излучается нашим ДНК-геномом (Горяев) и в этом смысле он уникален, именно он своим «ключом» вскрывает (поляризует в виде пузырей) поля инерции в физическом вакууме, куда надолго, возможно навсегда, записывается (энергетическими и импульсными всплесками) информация о событиях нашей жизни. Еще тогда (в 1986 году) я задумался над тем, как же человек может для себя сконструировать в воображении «этот изначальный свет», возникший вместе с рождением нашей Вселенной и сформировавший на основе процессов самоорганизации всю живую природу и человека, осмысляющего ее? Как раскрыть эту тайну, которая лежит в основе всей эволюции, этот ее источник, который еще Аристотель определял как вечный первый двигатель для всех вещей в мире, как форму всех форм? Неужели человек так бессилен, а потому только грезит наяву, и не может разрешить эту дилемму между глобальным миром в своем воображении (в мышлении) на микроскопическом уровне и локальным миром действительного, раскинувшимся перед его взором в обычном макроскопическом пространстве и времени от самой малой до самой большой вещи в сущем бытии.

   Со временем я все яснее для себя стал распознавать, что кроме мира зримого глазами и слышимого ушами, существует еще мир незримый, мир «многоговорящего молчания», который является предметом нашего сверхчувственного психологического опыта, опыта нашего «мыслящего я», потому что само это «я» живет в этом мире. Найти свое «мыслящее я» означало для меня найти этот мир, раскрыть для себя тайну «вещи в себе», тайну инобытия и физического вакуума в нем. Так для себя со временем я понимал и надлежащим образом объяснял этот незримый мир. В течение жизни наша душа формирует себя в этом незримом мире физического вакуума, в мире, который потенциально в своих спонтанных вариациях (в продуцируемых им полях инерции) содержит в себе и мир действительный со всем его многообразием еще невоплощенных форм. А после смерти тела она там так и остается, возможно, в последствие она находит себе новые воплощения в мире действительном. Точно это мне не известно.

   Неизъяснимая печаль невольно охватывает нас, когда мы думаем, что наша жизнь длиться совсем недолго и нам придется расстаться со всем тем, что мы обрели в этой жизни и к чему так горячо и неотлучно были привязаны. Именно эта печаль заставляет нас, после мучительных размышлений, в конце концов, понять, что все не так плохо и все, обретенное нами в жизни, запечатлевается в нашей душе и остается там после смерти. Эти карие глаза, которые сияли темным влажным блеском, эта, приводящая в восторг, обворожительно-лукавая улыбка. Что придавало всему этому такую необычайную неземную красоту? Откуда льется эта бесконечная музыка любви и радости в неповторимом отблеске прозрачно-чистого света? И почему невозможность объяснить все это причиняет мне физически невыносимую боль и муку?

   Тогда моему неведению наш раздор с Валерией представлялся чем-то очень безобидным, такой болезнью, которую мой уход и время смогут понемногу излечить. Я тогда не понимал, что проблема нашего раздора лежит гораздо глубже и связана со всем нашим социумом, в котором у людей формируют лживые и обманные представления об устройстве окружающего мира. И все же весной, когда вокруг благоухали цветы сирени и черемухи, а в сумерках на чуть более светлом, чем сплетающиеся ветви темных дерев, бархатно-синем небе всходила белая луна, загорались звезды, я снова и снова спрашивал себя: «Почему я должен уходить от Валерии, ведь этот мир так прекрасен»?

   Теперь-то я знаю откуда этот бесконечно-светлый мрак, которым были полны глаза Валерии, знаю, что он исходил из того незримого мира, мира, который вскрывался в вакууме излучениями ее собственного  ДНК-кода, как ключом. И обобщенную форму которого, я построил для себя впоследствии в виде схематического образа Абсолюта, чтобы сделать этот невидимый мир наглядно представимым, потому что мир этот стал для меня объектом моего поклонения. Это нечто абсолютное, чему можно безрассудно довериться в этой жизни, ответственно за формообразование вещей в физическом вакууме, в живой природе и в мире человека. Значит, тогда мы с Валерией могли образовать в этом мире нечто хорошее и, возможно, даже красивое, что явилось бы плодом нашего совместного с ней творчества. Но в действительности эта возможность была потеряна и от нее остались лишь это повествование и моя память о событиях тех лет.

   Теперь я лишь изредка вспоминаю шум ночной листвы, успевшей к тому времени пожелтеть и блестящей в свете уличных фонарей, и шум дождя, хлеставшего в оконные стекла и широкими прозрачными струями стекавшего на подоконник, той теплой осенью в октябре 1985 года. И думая о красоте форм человеческого тела, я, ни один раз, задавал тогда себе вопрос: «Где же этот Великий Предел всему тому, что есть на свете? Где этот незримый мир (спонтанно смыкающийся в кольцо и размыкающийся в спираль в нашем воображении), в котором формы существуют в своей еще потенциальной возможности до воплощения их в мире действительном»? Я понял, что исцелить от, этого постоянно «преследующего» меня, вопроса может только второе рождение, а точнее перерождение, и, возможно, даже захватывающее перестройку моего генетического аппарата. Как раз к тому времени руководителями нашего государства затевалась перестройка и в социуме. Я должен был переродиться, переродить свою душу, неся на себе, по всей вероятности, доставшееся мне по наследству из прошлых жизней моих предков, тяжкое бремя проклятья. Вот такую перестройку затевала, вселяющаяся тогда в мой геном и в тело, в его дыхание и движения, новая душа. Я в буквальном смысле слова заново начал конструировать себе душу («мыслящее я») сообразуя ее со своим геномом и телом в целом, вместе со всеми его ощущениями. Грандиозное строительство! И если как я думал, что мне навсегда отказано в счастье, то я имею право искать в жизни хоть какие-нибудь радости, которые приносит мне мое творчество.

   Когда я был вместе с Валерией, меня всегда завораживало то незримое, те мысли, которые скрывались за ее улыбкой, за каждым ее движением и непонятным для меня выражением лица. Видимо тогда я стал понимать, что с помощью Валерии я пытаюсь понять ту тайну, тайну ее души (тайну сотворения мира в целом), которая живет в ней, и как бытие ее неповторимой красоты отражается во мне, в еще не произнесенной мной молитве, как «многоговорящее молчание». Но уже тогда непроизнесенные слова этой молитвы, как слабые лучи света, брезжили в моем, не воспылавшим огнем, самосознании, и не ведали, как реализовать себя в действительности. И я должен был выговорить их вслух: «Не уходи от меня, ибо горе близко, и помочь мне некому». В конце концов, мы расстались, но я сохранил в своей памяти, не произнесенную тогда ни ей, ни мной, тайну ее души, тайну, навсегда запечатлевшуюся в моем самосознании.

   Тогда я желал себе слабости, но неумолимое самосознание, прочно связав себя с тем, что в нас есть сверх и выше сознания, с изнанкой этого мира, влекло меня в бездонную пропасть отчаянья. Я делал то, чего не хотела делать моя природа (подобно барону Мюнхгаузену вытаскивал себя из «болота» предрассудков). Теперь я понимаю, что приносил эту, как мне тогда казалось, страшную «кровавую» жертву, ради бессмертного существования наших с Валерией душ там, в мире инобытия, в мире информационно-смысловых полей физического вакуума. Как будто не я, а кто-то другой (живой мир физического вакуума) сидел во мне тогда и твердил, что мне надо уйти и пусть это будет выше моих сил, но в разлуке я все равно непрестанно повторял, что я не хочу покидать Валерию, что я не могу ее покинуть. Сейчас то, конечно понятно, что мне было трудно расставаться с той незримой красотой и тайной, непонятного мне тогда, мира ее души. Я не знал, где его можно сохранить. Такое глупое мировоззрение привили нам диалектические материалисты, которые почему-то считали мысль человека идеальной (по-моему, они сами не понимали то, что обозначает это слово). Теперь мне понятно, какая это была чудовищная ошибка, сломавшая «мозги» не одному человеку. Рерих считал мысль материальной. Я понял, что смогу сохранить красоту Валерии в своем «мыслящем я» (которое по природе своей материально), потеряв, к сожалению, ее саму. Так я стал Держателем Молнии, человеком-лазером, сжигающим злобу, ненависть и зависть, исходящую от «темных» людей.

   Я помню, как уже летом шумел ветер и лил дождь, потемневшая, из-за налетевших туч, зелень деревьев непрестанно клонилась в одну сторону до самой земли, ветер мчал серые облака по небу, клочьями громоздя их, друг на друга, а я сидел в маленьком домике на берегу реки и думал. Конструировал свое новое «мыслящее я» и читал разные книжки. Отдыхал от всего пережитого и душой, и телом. И, в конце концов, я сконструировал схематически в глобально-эстетическом образе ту красоту и тайну, о которой знаю только я и Валерия, и связь эта превосходит все человеческое (локально-эмпирическое) понимание. В принципе, находясь, даже, на далеком расстоянии от Валерии, я могу посредством этого образа, представляющего основу моей психотехники, который наглядно в воображении представляет поля инерции (torsion field), поляризованные излучениями (лазерами) моих ДНК-кодов в нервных клетках, в среде физического вакуума, мгновенно пересылать ей свои мысли, если, конечно, возникнет такая необходимость. Посредством своего «мыслящего я» я могу, например, «видеть», чем Валерия занимается сейчас (сейчас она, например, спит, свернувшись калачиком и укрывшись одеялом, и это не потому, что сейчас 4 часа ночи), потому что мой мысленный взор с помощью образ схемы может проникать через любые препятствия. Таковы необычные свойства физического вакуума.

   Хорошо, что время, направленное в будущее, поднимает нас в область сверхчеловеческого (в область нашего «мыслящего я» и, возможно, бессмертной души), заглушая при этом в нас жажду мести, порывы гнева и враждебности. Там, где волны тревог, вызванные утратой объекта преклонения, перемежались с волнами радости, связанными с конструированием моего «нового мира» (в чем-то подобного «Новому Завету» Христа), я видел какой-то далекий берег. И я своими внутренними излучениями начал продвигаться к этому берегу. Сначала я продвигался в неизведанную мной область бессознательно по инерции, а потом эта, захватившая сущность моей души, деятельность становилась все более и более осознанной. Я молил о том, чтобы не сбылось в действительности самое несбыточное (мое примирение с Валерией), потому что в мире должна оставаться какая-то тайна. Без тайны не интересно жить. И моление это стало тем невыразимо чудовищным противоречием, которое я не могу разрешить в себе до сих пор. Этого и не надо делать, если мы хотим оставаться живыми существами. Это желание обладать всем и ничем одновременно одухотворяет нас. Получается, что если мы хотим быть живыми, мы все должны в мире духа «распять» себя, как в реальности был распят Христос. Именно так, в преклонении перед красотой мира мы рассчитываем свое стратегическое продвижение в нем и, одновременно с этим, поклонение тайне, хранящейся в его инобытии.

   Теперь я могу жить и один, если уважение и обстоятельства потребуют этого. В моем самосознании есть то тайное сокровище, которое всегда поддержит мою жизнь, несмотря ни на какие невзгоды. И мой разум, мое живое мышление, уже никогда не позволят чувствам, моим ощущениям, вырваться вперед и увлечь их на какое-нибудь необдуманное безрассудство. В жизни может быть так, что власть у человека есть, а любви нет, у меня же тогда не было власти даже над самим собой, но была любовь.

   Я вспоминаю глаза Валерии и вижу, как в их чистой глубине отражается целый, непонятный тогда для меня, мир. И задаю себе вопрос: «А, что если бы все-таки Валерия осталась со мной»? Я предвижу, что она, бледная и все же спокойная, сказала бы: «Нет, это невозможно, я не могу этого сделать, потому, что сейчас это будет не хорошо». А если изменяться условия нашей жизни, что тогда? Вопрос остается открытым.

   Да, в прошлом это был шок, это было существование на грани между жизнью и смертью. Я никому не желаю испытать того, что мне пришлось испытать тогда. И когда я ушел из педагогического университета, через некоторое время правда, вернувшись в него, у меня появилась возможность размышлять о жизни в уединенном убежище. У меня не было своей веры, наделенной убедительным знанием, которая могла бы меня вывести из болезненно сложившихся обстоятельств моей жизни. А что мне методология науки без метафизики и мистики, что мне мертвая наука без живого искусства? Такие предметы ничего не дают для души, хотя они могут формировать «мыслящее я» человека при наличии у него определенного рода психотехники. А ее-то у меня как раз и не было на то время. Психотехнику каждый человек разрабатывает сам для себя, она у каждого разработчика должна быть своя, в чем-то даже, неповторимая и оригинальная, как произведение искусства. За ее конструирование я и взялся.

   Так постепенно из периода мрака и бессилия у меня в моей жизни и в моем мышлении рождалась психомеханика, которая содержит в себе знание о психотехники, посредством которой я управляю своим «лазерным оружием». Так я стал Огненным Йогом. Психомеханику можно рассматривать как часть того, что официально называется с одной стороны метафизикой, ответственной за синтез всех знаний (гносеология). С другой стороны психофизикой, изучающей явления телепатии, телекинеза и прочее (разные виды искусств, например боевое искусство, искусство игры на гитаре), связанное со средой физического вакуума, с живыми объектами и с человеком (онтология). Я понял, что мое предназначение состоит в том, чтобы нести это священное знание людям. Нести веру вместо суеверия, нести истинное знание вместо наукообразных предрассудков, которые зачастую живут в людях, не пробудивших свое самосознание к творчеству.

   Подобные чувства и мысли не новы, нечто похожее, что пришлось пережить мне, испытывают, например, герои романа Шарлоты Бронте «Джен Эйр» или герои фильма «Шербургские зонтики». Или герои фильма «Мое лето любви», который был снят в 2004 году по роману Хелен Кросс.

   В сегодняшней жизни вариабельная (изменяющая свою топологию) фрактально-геометрическая образ-схема, лежащая в основе моей психотехники, подобно оптической линзе, помогает мне управлять пучками лучей, исходящими из ДНК-геномов в моих нервных клетках, делая наглядно представимыми для меня ячейки поляризованного вакуума (в окрестностях моего тела и далеко за его пределами). Тем самым, она помогает мне, посредством поляризованных в вакууме пузырей-ячеек, контролировать потоки полей (зрение и слух), вещества (дыхание и питание) и информации (чтение книг, созерцание природы), поступающих в мой организм из внешней среды. Образ-схема является управляющей частью живого прибора, в котором субъект (воображение – образ схема) и объект (лучи света – пузыри вакуума) неразрывно связаны друг с другом.

   Сейчас время «осени», когда надо собирать плоды моего творчества. А та печаль для меня осталась в прошлом. И тот холодный ветер, и пронизывающий дождь, и лес, в котором не было ни единого просвета, и казалось еще темнее от вечерних сумерек, и шум дождя шуршавшего в опавших листьях, и безысходная печаль, а временами иступленное желание встретить Валерию, хотя бы ненадолго.

26 июля 2013 год (это  text-remake на текст, написанный осенью 1995 года и опубликованный самиздатом в брошюре).